Роман и тайная полиция

Бунт в Колледже Прибоя

В центре неистового и по большей части нелюбимого романа Томаса Пинчона «Винляндия» (1990) — бунт в кампусе. Дело происходит в душную весну 1969-го, и Пинчон в своем рассказе о событиях в «Колледже Прибоя» предлагает нам одновременно фантазию на тему, пародию и элегию по тому ушедшему сезону потрясений. Последняя нота, элегическая, может вас удивить. Потому что, хотя на долгих отрезках «Винляндия» читается как упражнение в бредовой комической фабуляции — взбунтовавшиеся студенты, решив «отделиться от Калифорнии», нарекают свою новую страну «Народной Республикой Рок-н-Ролла», — многие тамошние сцены разыграны серьезнее, чем можно вообразить.

Драма на этом крошечном плацдарме кампуса, зажатом между двумя ультраконсервативными округами — Оранж и Сан-Диего, — разворачивается так: Посреди полуденной сцены, достаточно безмятежной, чтобы очаровать даже статую, — сообщают нам:

И посреди этой полуденной сцены, достаточно безмятежной, чтобы очаровать даже статую, внезапно возник запах марихуанового дыма. То, что его мгновенно и повсеместно распознали, впоследствии заставило историков инцидента усомниться в наркотической невинности студенческой братии, большинство представителей которой уже одним своим присутствием в месте, где курилась зловещая трава, нарушали калифорнийские законы о праздношатании. Судьбоносный косяк в тот день мог явиться, бог весть, откуда — из любой компании серферов-нежелательных элементов, которые в последнее время находили дорогу вверх по склону утеса и в среду добропорядочных студентов, принося с собой свои «заначки», состоявшие до сих пор в основном из стеблей и семян, каковые, по загадочной аномалии серферской мозговой химии, их самих-таки вставляли, но у тех, кого они пытались «угоститься», вызывали лишь головные боли, раздражение верхних дыхательных путей, вспыльчивость и депрессию — синдром, который доныне университетские ребята, не желая показаться невежливыми, притворно принимали за эйфорию. Но в тот день от одного лишь далекого пряно-ветреного аромата Косяка на площади вдруг показались возможными совсем иные состояния духа.

Всё это настолько диковинно, насколько можно пожелать. (Я даже не упомянул гигантскую статую Ричарда Никсона, что колоссом взирает на кампус.) Однако и здесь есть знаки обратного свойства. Ибо этот подогретый травкой день внезапного освобождения стремительно катится к кризису, и вот уже «вскоре подразделения от Лагуны до Эскондидо были подняты по тревоге». Именно в этот миг случайный революционер кампуса, Уид Атман, ловит резкий толчок нового сознания, забредая в самое сердце свалки.

Трое полицейских, набросившись на безоружного студента, избивали его дубинками. Никто их не останавливал. Звук был отчётливый и страшный. «Какого чёрта», — сказал Уид Атман, когда дрожь страха прошла прямо по его заднице. Это был миг прозрения, в котором ему открывалась истинная природа полиции. «Они разбивают людям головы?»

Лишенная привычного пинчоновского многословия, сцена разворачивается прямыми декларативными вспышками. И ни одна из них не оставляет особых сомнений насчет того, каким видится полиция роману — и автору: чем они занимаются, для чего нужны, кто они такие. Странно, подумаете вы, читая это сегодня, но я не припомню, чтобы начало девяностых было временем особенно острого антифашизма. Однако вот оно.

→ Тессеры: бунт в Колледже Прибоя и пробуждение Уида Атмана — см. также Уид Атман в галерее персонажей.

→ Тессеры этого эссе, привязанные к абзацам перевода, — «Тессеры критики».

Нелюбимый роман Пинчона

При всём при том «Винляндия» — это, пожалуй, тот роман Пинчона, который никто не назовёт любимым. Вышедший в 1990 году, первый после Литературного События под названием «Радуга тяготения» (1973), он довольно скоро оказался в тени «Мейсона и Диксона» (1997) и с тех пор пребывает в статусе середнячка. (Исключение — горячо одобрительная рецензия Салмана Рушди в New York Times.) Нельзя сказать, что это совсем уж несправедливо: роман рыхлый, отвлекающийся на каждом шагу, этакая бесконечно-бородатая небылица-путаница. Но вместе с тем это один из самых уморительно смешных романов — фраза за фразой, — какие вам только доведётся прочесть; он предан каламбурам, гэгам и разнузданному, лихому дуракавалянию ровно в той же мере, что и философской серьёзности. А учитывая тот удушливый туман безрадостных, экзальтированно-серьёзных оценок — назовём его для краткости мужским, — что сгустился вокруг Пинчона и его сочинений с 1970-х, легко позабыть, до чего же это драгоценная вещь.

Весь этот замысел примерно таков и есть. Роман, который, как кажется, начинается с обещания сюрреалистической санкюлотской комедии — Зойд Уилер, психонавт-уклонист, совершает свое ежегодное публичное безумство, проходя сквозь стеклянную витрину, чтобы сохранить пособие по душевной нестабильности, — оборачивается, по мере того как мы углубляемся в него, чем-то гораздо более странным и тревожным. Это, помимо прочего, семейный роман, где семейные узы оказываются самым ненадежным и взрывоопасным из всех возможных достояний. Ибо в центре его — не столько Зойд, сколько его дочь-подросток Прерия, чей поиск потерянной матери, Френези Гейтс, и составляет сюжетную основу книги. Френези, как мы узнаем, была не просто пламенной радикалкой шестидесятых и звездой подпольного кино; она также состояла в глубоко компрометирующей, садомазохистской связи с федеральным прокурором Броком Вондом, человеком, чья миссия — уничтожить левое движение изнутри, и чье специфическое, почти метафизическое злодейство заключается в его способности проникать в души людей, превращая их самих в орудия собственного порабощения. Френези предала своего любовника, математика и активиста Уида Атмана, сдав его Вонду и его эскадронам смерти, и этот акт предательства — первородный грех, вокруг которого вращается вся моральная вселенная романа. Пинчон, с беспрецедентной для него прямотой, исследует последствия этого греха, то, как он рикошетит сквозь жизни Прерии, Зойда и целого сообщества выживших, затерянных в туманной, пропитанной паранойей Калифорнии восьмидесятых, где старые мечты о революции мутировали в бесконечный сериал на Экран, а единственной осязаемой формой сопротивления остается хрупкая, почти невозможная верность мертвым. Это книга, в которой политическое и личное сплетены неразрывно, где история ощущается как незаживающая рана, а самые интимные жесты — любовь, прощение, память — оказываются заряжены колоссальной, почти невыносимой исторической силой. И если в «Радуге тяготения» Пинчон показал нам, как паранойя может быть формой теологического прозрения, то здесь, в «Винляндии», он, кажется, спрашивает: а что, если это не паранойя? Что, если заговор — не метафора, а просто точное описание того, как устроена власть? И что тогда делать с любовью, которая, как у Френези и Брока, расцветает прямо в сердцевине этого заговора, питаясь унижением и контролем? Роман не дает утешительных ответов, но он предлагает нечто, возможно, более ценное: суровую, почти невыносимую ясность взгляда, которая, как выясняется, и есть единственная форма милосердия, доступная в мире, где даже наши самые сокровенные желания, кажется, были кем-то украдены и возвращены нам в виде оружия.

Рене только что рассталась с парнем, но, не сломленная тоской, приехала из Лос-Анджелеса, решив, что вечеринка — как раз то, что нужно.

→ Тессера: рецензия Рушди, которую Ковиелло называет «тёплой и благодарной», — «Всё ещё безумны после всех этих лет» (The New York Times, 1990).

Прозорливость в 2020-м

С нашей нынешней позиции, впрочем, видно, что роман, возможно, даже лучше. Дело не просто в том, что «Винляндия» — книга удивительно дружелюбная, щемящая и человечная. Я скорее о том, что здесь, в это каким-то образом всё ещё не отпустившее нас лето 2020 года, трудно отделаться от чувства, что она ещё и нервически прозорлива, и прозорливость эта — прежде всего в том, как она сшивает в единую связную картину сцены уличного боевого активизма, жестокой государственной реакции и стремительного разгона того хищно-приватизаторского экономического порядка, который мы с тех пор привыкли несколько туманно называть «неолиберализмом». Даже в балаганной, сумбурной «Винляндии» нам даны суровые и пугающие прозрения — об экономике и безопасности, о возвращении практик военизированного подавления мятежей обратно в метрополию, и, превыше всего, о том, что роман без всяких экивоков именует «подлинной природой полиции». И с каждым новым днём эти прозрения кажутся немного ярче, немного, чёрт возьми, реалистичнее и чуть меньше походят на плод обкуренного контрфактического вымысла.

Что такое «Винляндия»

Что же такое, собственно, Винляндия? Сюжет её барочен, но если попытаться объяснить наскоро, можно сказать, что Винляндия рассказывает историю политической жизни США двадцатого века через историю Калифорнии конца столетия. Действие романа разворачивается в Северной Калифорнии — в краю лесоповала, сбора марихуаны и густых туманов, близ Аркаты и Юрики, — зловещим летом разгара рейгановской эпохи, 1984 года; затем оно уходит в пространные ретроспекции конца 1960-х и начала 70-х, а также ненадолго заглядывает в иные сцены политических надежд, расколов и бурного радикализма — от Уоббли десятых годов до Голливуда времён чёрных списков.

По этим местам и петляет «Винляндия», прослеживая путаницу пересекающихся судеб. Среди них — Зойд, пост-контркультурный торчок, разнорабочий, перекати-поле и отец-одиночка; четырнадцатилетняя Прерия, дочь Зойда от недолгого брака; и его бывшая жена Френези Гейтс, дитя родителей из чёрных списков и внучка уоббли, бросившая Зойда с Прерией ради некоего Брока Вонда — архи-злодейского прокурора из Министерства юстиции. Действие книги приходит в движение, когда после десяти с лишним лет, в течение которых Зойд и Прерия прятались в Северной Калифорнии, перемирие между этой четвёркой внезапно начинает рушиться. Причина в том, что Вонд, вращающийся в высших эшелонах полицейской власти США, решает: все ставки сброшены, Рейган в Белом доме, ненавистник хиппи Эд Миз восседает одесную, а значит, время идеально подходит для того, чтобы раз и навсегда обезвредить все ещё сохранившиеся подрывные элементы. Удастся ли прокурору от юстиции, оседлавшему мощные потоки антинаркотической истерии и рейгановского ура-патриотизма, наконец-то привести бывших радикалов к покорности? Восстанут ли мятущиеся мертвецы ради мести или обретут дарующую покой кармическую расплату? Встретится ли Прерия с матерью?

Я, кажется, изобразил роман чересчур карикатурным — хотя он таков и есть. (Я даже не упомянул о службе по уходу за газонами, основанной «читателем запрещённых книг» и оттого названной «Маркиз де Сад».) Но не заметить его скорбной интонации — значит упустить очень многое. Уязвлённый, полный горечи и пронизанный ошеломлённым негодованием — и многое в этой маниакальной комедии как раз на нём и держится, — роман «Винляндия», можно сказать, повествует о горьком послевкусии мятежной политической жизни в США: о возвышении рейгановской реакции, о вечном, эпохальном бесстыдстве тиранов от закона и порядка и о призрачных возможностях найти убежище где-то на бескрайних американских просторах — для отщепенцев и изгоев, безденежных и непримиримых, чьи представления о благой жизни едва ли совпадают с санкционированной государством американской явью. Трогательный, по-родительски несуразный Зойд, с его запповским обличьем и незаживающей сердечной раной, — лишь одно из лиц, которыми роман наделяет вереницу тех, кто пробирается сквозь оруэлловские времена.

24fps: «Где бы ни застигла нас смерть»

Роман питает нежную привязанность к торчкам, несостоявшимся бунтарям и тем сценам, которые они устраивают, — и это вполне может склонить иного читателя списать всё со счетов как разновидность бумерской ностальгии, тщательно подобранную для унылой эпохи торжествующего яппизма. Будем справедливы: кое-какие основания для этого есть. Однако, если задержаться в этой книге подольше, обнаруживаешь, что её сердечная мука звучит в куда более мрачной тональности. Френези обретает себя в «партизанской киногруппе» под названием «24 кадра в секунду»: её участники отправляются в места схваток и с камерами в руках разоблачают ложь сильных мира сего. Но у них есть и отчётливое понимание того, чем в этот исторический момент является сама «схватка».

Неофициальным девизом 24fps служила фраза Че Гевары: «Где бы ни застигла нас смерть». Это не обязательно должно было быть громко и драматично, как уличные бои, — застигнуть могло и там, куда они сами решали принести свое свидетельство, в тенях, подсвечивая то, что телесети не показали бы никогда. Хватило бы одного копа, одного деревенщины, одной глупой ошибки, — вся команда это понимала, хотя, как водится, большинству было слишком трудно в это поверить по-настоящему, даже когда они начали собственными телами выучивать язык дубинок, водометов и газа Си-Зет, а медицинский шкафчик группы постепенно обзавелся коллекцией обезболивающего, вызывавшей зависть у байкеров и музыкальных продюсеров по всему Побережью. Они всё еще были молоды, неуязвимы и, с точки зрения ДЛ, отвечавшей за безопасность, порой до бешенства беспечны.

Что связывает эту группу воедино — не просто «идеализм», который так любит размытая оптика исторических хроник Экрана. Скорее, это выученная близость с тактикой и излюбленными орудиями государственного насилия. Эта близость, эта невеселая разновидность плотского знания, и прилепляет их друг к другу, а заодно — к более широким сценам действия.

Тюремные силы: КАМП и NEVER

Роман снова и снова приводит нас в самое сердце этих сцен. (Френези и её соратница по революционному действию, героиня-мотоциклистка ДЛ Частейн, находят друг друга в гуще уличного сражения в Беркли — встреча-знакомство для воспламенённых времён.) Но с не меньшей пристальностью он исследует и широкий спектр карательных сил, что консолидируются в противовес им. Вам простительно было бы предположить, что CAMP — «печально знаменитая федерально-штатная Кампания против выращивания марихуаны» — очередная дурашливая выдумка Пинчона, призванная передать безумие, управляющее полицейской погоней за демоническим злаком. Но нет. CAMP была столь же реальна, как и COINTELPRO: сложно организованная оперативная группа, созданная Министерством юстиции Калифорнии, запущенная в 1983 году и включавшая «местные, штатные и федеральные агентства-партнёры» — и в самом деле, в те дни это была крупнейшая правоохранительная оперативная группа в стране.

Когда в начале Зойд сталкивается с представителем куда более фиктивного «НИКОГДА» — «Национального института киновидеообразования и реабилитации», — он демонстрирует подлинную проницательность в отношении хитроумных схем финансирования, присущих подобным заведениям. «Хороши суточные», — замечает Зойд человеку, представившемуся доктором Деннисом Дипли. «Вы, ребята, из федеральных?» На что доктор Дипли отвечает:

На самом деле, мы работаем по двум направлениям: частному и государственному, — гранты, контракты, — в общем, изучаем и лечим злоупотребление Экраном и прочие расстройства, связанные с видео.

Это мимолётный, но красноречивый момент — кратчайшее идиоматическое напоминание о том, что, когда в Винляндии говорит власть, она вполне готова делать это на санированном наречии административной убедительности, финансиализированной бюрократии, государственно-частных синергий. Не так много людей в 1984-м или, если уж на то пошло, в 1990-м называли эту идиому власти неолиберализмом, хотя со временем, конечно, назовут.

→ Тессеры: о НЕВЕР и «бисекторальном» фонде Дипли подробнее — статья о N.E.V.E.R.; о КАМП и телереабилитации — «Рабы Экрана».

Аппарат безопасности

Но власть в «Винляндии» говорит и на других языках, о чем прекрасно осведомлена молодежь из мира двадцати четырех кадров в секунду. Самые душераздирающие из этих наречий доносятся из потаенных глубин сложнейшего, необъятного аппарата национальной безопасности. Правда, в избранные моменты это дает повод для фирменных пинчоновских вылазок в область абсурдизма укуренного пофигизма. Зойд, подставленный Вондом и его прихвостнями из УБН, возвращается с младенцем Прерией в свое бунгало в Хермоза-Бич и обнаруживает там «огромнейший брикет прессованной марихуаны, какой Зойд в жизни своей не видывал, — слишком громадный, чтобы пролезть хоть в какую-то дверь, и все же таинственно громоздящийся посреди комнаты, косматая монолитная глыба, уходящая почти под самый потолок». Когда Зойда уволакивают в наручниках, его «выводят сквозь строй соседей, что по большей части взирали в изумлении или в формах душевного расстройства, вроде страха, на высоченную призму, теперь уже чудесным образом снова оказавшуюся снаружи, закрепленную на платформе трейлера и готовую к отправке обратно в тот просторный Музей наркотических злоупотреблений, откуда ее позаимствовали».

→ Тессеры: об Экране/Трубе как аппарате — «Рабы Экрана».

Подавление кампуса

Не всё здесь, впрочем, играется ради смеха. Вонд лично дирижирует вторжением ударных отрядов в Колледж Прибоя, где беззлобный кампусный бунт подавляют с неприкрытой жестокостью — и сегодня, при чтении, эта жестокость уже меньше кажется вымыслом, чем казалась полгода назад.

К утру насчитывались десятки раненых, сотни задержанных; о погибших не сообщалось, но несколько человек числились пропавшими без вести. В те дни сама мысль о том, что какое-либо североамериканское ведомство способно убивать собственных граждан, а затем лгать об этом, казалась немыслимой. Так и застыла эта загадка во времени, где-то по ту сторону юношеских отлучек, которые, конечно же, не могли не быть временными, но всё же не дотягивала до спланированного зверства.

Среди пронзительных деталей, которые здесь стоит отметить, — то стремительное сближение «зверства» и «безопасности». Ибо Вонд, пинчоновский визионер от правоохраны, разглядел будущее и понял: оно не сводится к одному лишь ФБР с его протоколами COINTELPRO, или к Министерству юстиции, где квартирует УБН, или даже к CAMP, чьи вертолеты в сезон сбора урожая «собирались в небе, и Северная Калифорния, как и прочие американские районы выращивания травки, в оперативном смысле снова воссоединилась с Третьим миром». (Тень дела «Иран-контрас» решительно ложится на большую часть полицейских операций романа.) Он видит шире: американское будущее заключается в том, чтобы пропустить все доступные определения свободы сквозь неумолимо сужающийся канал безопасности. Это величественное видение республики, выстроенной сверху донизу по образцу бесконечной войны, ведущейся против внутренних для нации элементов. Учитывая происхождение столь многих из этих тактик в сценах имперских конфликтов — от Юго-Восточной Азии до Латинской Америки и Ближнего Востока, — трудно подобрать лучшее определение, чем греза о перманентном подавлении мятежа, перенесенная обратно в то, что мы уже довольно давно называем Родиной. Эта греза питает себя и по сей день — в чем вы, безусловно, можете убедиться — в таких местах, как Портленд, Луисвилл, Миннеаполис и Кеноша.

«Лабораторные условия»: Вонд видит будущее

И потому, подобно многим, кто придет ему на смену, Вонд рассматривает Колледж Прибоя не столько как угрозу, сколько как учебный полигон, возможность вживую обкатать переменные боевой задачи:

Как подал это Брок, затея имела и другую ценность — как масштабной модели, позволяющей выяснить, во сколько может обойтись развал целой страны.

И потому, как и многие, кто придет ему на смену, Вонд рассматривает Колледж Прибоя не столько как угрозу, сколько как учебный полигон, шанс отработать переменные в реальном времени. Поворот к «издержкам» здесь — ключевая нота. Ибо если «Винляндия» и есть роман о восхождении неолиберализма, то он старательно определяет этот политический порядок не только через рыночно-триумфаторскую приватизацию и безостаточную финансиализацию гражданской жизни, но и через карательные силы, дубинками вооруженные армии подавления мятежей, необходимые для его защиты. Сведите всё это воедино — ликующую безнаказанность, истерию УБН, войны за рубежом против черных и цветных, реимпортированные как войны внутренние против черных и цветных, — и вы получите полное видение пинчоновских Соединенных Штатов образца 1984-го, но также и 1990-го (и, эхом, всех последующих лет): «гарнизонное государство на выжженной земле», где свобода — это то, что у вас остается после того, как агенты безопасности сделали свое дело.

→ Тессеры: Брок Вонд как «визионер от правоохраны» — Брок Вонд в галерее персонажей.

Чтение в девяностые

Впервые меня подбил прочесть этот роман одним летом, еще в техно-оптимистичные ранние девяностые, когда компания друзей весь сезон передавала его друг другу, точно новообретенный дурман, с которого каждому непременно требовалось словить приход. Мы обожали его — с тем глупым пылом, какой обычно приберегают для групп и пластинок. Мы обожали его нежность к безнадежной, но неистребимой порядочности таких проходимцев, как Зойд. Мы обожали его изобретательность и полубезумную комедию, анархическую восторженность, которую мы тогда не слишком-то связывали с Серьезной Литературой. И конечно, нам, книгочеям, льстила его нелепо заумная эрудиция. Вся эта разматывающаяся синтаксическая вязь, безбашенные шутки для своих, наркоманская фантасмагория — ну как тут было не влюбиться?

К счастью, в библиотеке Ральфа Уэйвона имелся экземпляр незаменимой «Фальшивой книги итальянской свадьбы» Делёза и Гваттари, и Джельсомина, невеста, желая оградить свое торжество от дурных предзнаменований вроде крови на свадебном торте, не растерялась — проскользнула в дом и вынесла книгу на обозрение Билли Барфа.

Но тогда, наивные и неразумные дети клинтоновских девяностых, какими мы тоже были, что мы, черт возьми, вообще понимали? Теперь-то я знаю, что можно потратить уйму времени, считая «Радугу тяготения» просто безумной фугой-галлюцинацией на тему Второй мировой, прежде чем осознать: это еще и контр-исторический аргумент о преемственности — о скрытом, неявном отсутствии антагонизма — между капитализмом и фашизмом. Но тогда? Тогда я принимал «Винляндию» за ликующий безумный забег, озаренный прекрасной праведностью, сквозь долгую эпоху инакомыслия и ответной реакции.

Чтение теперь

Всё в «Винляндии» теперь ощущается иначе — иначе и не может быть. Здесь, в разгар трамповского смрада, с его армиями Пограничного патруля, с его маршами принудительного труда навстречу заразе и пандемической смерти, а теперь ещё и с этим внутригородским полицейским «натиском», — как тут не измениться восприятию? Что ещё тут разглядишь, как не опускающуюся дубинку, не дешевизну чёрной жизни, не истинную природу полиции? Кто теперь не различит разъедающий ужас, рокочущий под раскатистым смехом? Стоит его различить — и «Винляндия» ловит свет совсем по-другому. Менее печальной она не стала и уж точно не стала менее смешной. Но прочтите её сегодня, посреди нашего собственного лихорадочного бреда карательной социальности, — и вас, скорее всего, ошеломит та ясность, с какой она настаивает: стиль тюремного фанатизма, перекройка повседневности по образу перманентного кризиса безопасности — такая же подпись под тем, что мы зовём неолиберализмом, как и маниакальная приватизация, олигархическое господство и полное поглощение общественной жизни рыночными императивами. Сколь бы бурной и жизнерадостной она ни была, «Винляндия» — роман острого политического горя, вещь, столь же близкая нам, как и всегда, и, скорее всего, способная стать ещё ближе.

Об авторе

Питер Ковиелло — профессор английской литературы в Иллинойсском университете в Чикаго. Среди его последних книг — Long Players: A Love Story in Eighteen Songs и Make Yourselves Gods: Mormons and the Unfinished Business of American Secularism.