Мать и дочь: Юла Беккер и Саша Трэверс
Женская линия семьи Трэверс-Беккер — Юла → Саша → Френези → Прерия — несёт в себе память о профсоюзной борьбе и родовой травме. Здесь разрозненные упоминания из разных глав сведены в одну историю: как мать Саши, Юла, научилась превращать ярость в упрямую верность месту, как Саша унесла эту преданность в Город (и нашла свой голос), как познакомилась с Хабом и посмеялась над его «Троцким», и как через дочь Френези передала ей «фетиш формы» и веру в Тубу.
Юла из Беккеров
Мать Саши, Юла, происходила из рода Беккеров из Биверхед-Каунти, Монтана. Это была семья старых левых, чьи корни уходили в самую гущу классовой борьбы: ещё младенцем Юлу качали на коленях друзья семьи, про которых известно, что они стреляли в «хозяйских стукачей»-инспекторов и сбрасывали их в шахтные стволы такой глубины, что проще сказать — «прямиком в ад» (ch6, para-29). Кровавый ли это пас или легенда — но такая родословная сразу задаёт угол зрения: Юла вырастает внутри целого семейного предания о сопротивлении, а не в стороне от него.
Встреча с Джессом Трэверсом была «слепой судьбой»: её вообще не должно было быть в тот вечер в городе, — но подруги уговорили зайти в зал IWW в Винляндии, где были знакомые парни. Этот случайный заход в «чужие» края повторится у неё в жизни не раз и отзовётся потом в истории самой Саши (ch6, para-29).
Джесс и упавшее дерево
EN ch6 para-29: With Jess’s crippling, she arrived at last at the condition of cold, perfected fury she had been growing into, as she now understood, all these years.
RU ch6 · наш перевод: С увечьем Джесса она наконец пришла к тому состоянию холодной, совершенной ярости, в которое, как она теперь понимала, врастала все эти годы.
Джесс, муж Юлы и отец Саши, пытался объединить лесорубов в Винляндии, Гумбольдте и Дель-Норте. За это Ассоциация работодателей через некоего Крокера «Бада» Скэнтлинга подстроила ему «несчастный случай»: дерево из рощи секвой за изгородью подпилили заранее почти насквозь. Когда оно начало с медленным кряхтеньем отрываться от своей жизни, кто-то успел крикнуть — Джесс нырнул в сторону и спас жизнь, но не ноги: секвойя рухнула поперёк голеней, раздробив их (ch6, para-28). Это ядро всей родовой боли — одна точка, к которой стягивается тёмная память семьи.
Как Юла вынесла это? Она достигла состояния «холодной, совершенной ярости», в которое, как сама теперь понимала, врастала все эти годы. Вместо того чтобы сорваться с места, она решила остаться — напоминать всем: всякий раз, когда увидят Трэверса или Беккера, пусть вспомнят про то самое дерево, и кто это сделал, и зачем (ch6, para-29). «Лучше живой укор, чем памятник в парке».
Саша уходит в Город
EN ch6 para-28: She’d come down by old 101 from the redwoods to the City, a teenage beauty with the same blue eyes and wolf-whistle legs her daughter would have, out on her own early because of too many mouths to feed at home.
RU ch6 · наш перевод: Она спустилась по старой 101-й от секвойных лесов к Городу — юная красавица с теми же синими глазами и ногами, вызывавшими свист вслед, что достанутся потом ее дочери, — и рано ушла из дома, потому что ртов, которые надо было кормить, оказалось слишком много.
Несчастье с отцом и «слишком много ртов» заставили Сашу рано уйти из дома. Она спустилась по старой трассе 101 вниз от секвойных лесов к Городу — юная красавица с теми же синими глазами и ногами, что достанутся потом её дочери (ch6, para-28). Она попала в бурлящий профсоюзный город, всё ещё качавшийся на волнах эйфории после Всеобщей забастовки 1934-го, и водилась со стивидорами и крановщиками, которые своими руками подкатывали шарикоподшипники под копыта полицейских лошадей (ch6, para-30). К началу войны она успела поработать в магазинах, конторах, на верфях и авиазаводах и боролась за освобождение Тома Муни, против антипикетного закона и за Калберта Олсона (ch6, para-30).
Война расколола её мир: «уговор» был — никаких забастовок до конца, и для многих это выглядело последним отчаянным манёвром капиталистов, способом мобилизовать нацию под началом Вождя — «ничем не лучше Гитлера или Сталина». И всё же Саша, как и многие, искренне любила Рузвельта (ch6, para-31). На вопрос Френези, а как же «другие женщины», Саша честно ответила, что сёстрам по борьбе было не до того; именно Саша выделила политику из общей отчаянной жизни, и потому, когда появился отец Френези «в казённой форме», ей не с кем было это разделить (ch6, para-32–33). Позже она расскажет, что поразило её в Эдди Энрико: он был «первый мужчина, который дал мне думать вслух» (ch6, para-44).
Династия женщин
EN ch14 para-185: Don’t know if it happened here or down south.” But they all turned out to look like their mother, and each then went on to begin a dynasty in Vineland, from among one of whose litters, picked out for the gleam in his eye, was to come Zoyd and Prairie’s dog, Desmond.
RU ch14 · наш перевод: Но все они уродились в мать, и каждый в свой черед положил начало династии в Винляндии
Линия Юла → Саша → Френези → Прерия — это не просто генеалогия, а способ действия памяти. Позже текст подытожит: «все они уродились в мать», и каждый в свой черёд положил начало династии в Винляндии (ch14, para-185). Родовая память о дереве, упавшем на Джесса, живёт в них не как фраза, а как телесная привычка узнавать власть и сопротивляться ей. Про саму Френези подробно — в характеристике героини.
Уйдя в Город, Саша не потеряла укоренённость: она материально поддерживала семью, а позже, став матерью Френези и бабушкой Прерии, оказалась той, кто удерживает линию, когда Зойд и Френези мечутся (ch13). В этом смысле она повторяет жест Юлы — быть «живым укором», той, кто остаётся и напоминает, вместо того чтобы уйти (ch6, para-29). Именно через Сашу читателю видно, как история профсоюзной борьбы, начавшись в шахте и на лесоповале, докатывается до третьего поколения.
Голос Саши: «Полная луна» и Эдди Энрико
EN ch6 para-44: “He listened to me,” Sasha declared, “that was the amazing fact. He let me do my thinking out loud, first man ever did that.”
RU ch6 · наш перевод: — Он меня слушал, — объявила Саша, — вот что было поразительно.
В Город ушла не просто беглянка — ушла женщина с голосом. В Тендерлойне её «взяла под крыло» небольшая группа с постоянным ангажементом, и каждую ночь матросы и солдаты набивались в зал танцевать с сан-францисскими девушками под музыку Эдди Энрико и его «Гонконгских Головорезов». Однажды некая Кэппи покачала головой: «Саша Трэверс, из тебя не выйдет Кейт Смит!» — но Сашу это не смутило: она хотела быть Билли Холидей (ch6, para-36). И вот тогда «из ниоткуда» сам Эдди — профессионал, годами игравший в биг-бэндах, — сказал ей, что она умеет петь. Он не пытался затащить её в постель; он просто услышал. «Если он считал, что я умею петь, — ну, значит, умею. Я и запела» (ch6, para-36).
Всю войну Саша пела в клубе «Полная луна». Иногда вместо танца парни и девушки теснились к эстраде, стояли обнявшись и покачивались в такт — «словно и впрямь слушали». Поначалу это нервировало («почему они не танцуют?»), но потом она поняла: это зачарованное безмолвное покачивание помогает ей самой слышать музыку (ch6, para-43). А главное, что дал ей Эдди, — это не вокал, а право думать. «Он меня слушал, — объявила Саша, — вот что было поразительно. Он дал мне думать вслух, первый мужчина, который на такое пошёл» (ch6, para-44). Именно после этого её мысли начали «укладываться в строй»: несправедливости, виденные на улицах и в полях, она перестала видеть как абстрактную «мировую историю», а стала видеть как конкретных людей (ch6, para-44).
Хаб и Троцкий: как Саша «одурачила» себя
EN ch6 para-45: “She thought I was listening,” Hub liked to put in at this point, “hell, I would have listened to her read the collected works of—what’s his name? Trotsky!
RU ch6 · наш перевод: «Она думала, я слушаю, — любил вставить тут Хаб, — да черт возьми, я бы слушал, как она читает собрание сочинений этого… как его?
Роман Саши и Хаба стал семейной легендой, и у Френези была своя его версия: наполовину выбившаяся прядь, лихо заломленная фуражка матроса, джиттербаг. Сама же Саша на эти «костюмные драмы» лишь вздыхала: «Попробуй как-нибудь побыть женщиной, которая к тому же занимается политикой, в самый разгар мировой войны. Особенно когда вокруг столько взвинченных джентльменов. Я была та ещё растеряшка» (ch6, para-27). Френези родилась вскоре после войны, и имя ей дали в честь пластинки Арти Шоу, звучавшей из всех автоматов в те последние дни, когда Хаб и Саша влюблялись (ch6, para-26).
Хаб любил вставлять в семейную историю свою поправку: «Она думала, я слушаю… да чёрт возьми, я бы слушал, как она читает собрание сочинений этого… как его? Троцкого! Конечно, лишь бы побыть с твоей матерью. Она считала меня великим политическим умом, а у меня в голове были обычные мысли матроса в увольнении» (ch6, para-45). Саша подхватывала с притворной серьёзностью: «Годы ушли на то, чтобы понять, как жестоко меня одурачили… Самая горькая правда, с какой мне приходилось сталкиваться. У твоего отца никогда не было политической клетки в организме» (ch6, para-46). В этой шутке — вся Саша: она умеет смеяться над собственной идеалистической наивностью, но идеалы при этом не отпускает.
Теория Саши о Трубе и линия «фетиша формы»
EN ch6 para-54: Just for its political incorrectness alone, Frenesi had at first reacted to Sasha’s theory with anger, then after a while had found it only annoying, and nowadays, with the two of them into their second decade of silence, good only for a sad sniffle.
RU ch6 · наш перевод: Сперва Френези, из одного лишь чувства политнекорректности, отреагировала на теорию Саши гневом, потом, спустя время, сочла ее просто досадной, а нынче, когда они обе уж второе десятилетие хранили молчание, — лишь поводом для печального всхлипа.
Саша — не только дочь лесорубов и певица, но и носительница одной из ключевых теорий романа: она верила, что Френези «подхватила» от неё «фетиш формы». Ещё с самого первого Парада роз Саша чувствовала в себе некую фатальность, «беспомощную тягу к образам власти, особенно к мужчинам в форме» (ch6, para-53). Сама же Френези в детстве верила, что лучи телеэкрана «выметают из комнаты всех духов, словно метла», — вера в лучи и вера в форму здесь рифмуются (ch6, para-53). Так через мать и дочь проходит сквозная пинчоновская тема: Экран и власть, которые одновременно притягивают и калечат.
Френези прошла с этой теорией длинный путь: «из одного лишь чувства политнекорректности» сперва отреагировала на неё гневом, потом сочла просто досадной, а нынче, «когда они обе уж второе десятилетие хранили молчание, — лишь поводом для печального всхлипа» (ch6, para-54). Рядом с этим — быт семьи Гейтс: мать работала чтицей сценариев, отец Хаб — осветителем, и всё это «под сновидческими поворотами чёрных списков» (ch6, para-25). То есть фетиш формы и любовь к Трубе у Френези растут из той же почвы, что и политическая травма рода, — и передаются по женской линии, как память о дереве, упавшем на Джесса (подробнее о Френези — портрет героини).