Всё ещё безумны после всех этих лет

Он вернулся

Итак, он вернулся, и первый вопрос, который приходит в голову, когда закрываешь «Винляндию»: а что его так задержало? Потому что эта книга совсем не похожа на текст, вымученный для преодоления творческого запора; в ней нет ни заторов, ни рывков, ни одеревенелости; по правде говоря, это свободное, лёгкое и смешное письмо — возможно, самое доступное из всего, что когда-либо выходило из-под пера нашего старины Человека-невидимки. И ещё это совсем не та книга, которую, как нам казалось, писал Томас Пинчон.

Ходили слухи: он пишет о Льюисе и Кларке? «Мейсон и Диксон»? Японский научно-фантастический роман? А однажды весной в Лондоне некий журнал объявил о выходе 900-страничного пинчоновского мегатома о Гражданской войне в США, изданного в истинно пинчоновском духе — крошечным издательством, о котором никто слыхом не слыхивал, и я уже был на полпути к двери, когда вспомнил, какое нынче число: первое апреля, ха-ха-ха. Что сталось с теми призрачными книгами? Их и вовсе не было? Или нас вот-вот захлестнёт девятый вал новых пинчоновских романов? Ответ знает лишь ветер.

Потому что одна вещь в мистере П. осталась неизменной — его любовь к мистификациям. Секретность, окружавшая публикацию этой книги — его первого романа после «Радуги тяготения» 1973 года, — была, скажем прямо, нелепой. Я хочу сказать, ну пра-а-авда. Он хочет частной жизни, никаких фотографий и чтобы никто не знал его домашнего адреса. Я врубаюсь, я могу это понять (но, типа, пусть попробует, когда это не свободный выбор, а обязаловка). Но когда его издатель придерживает сигнальные экземпляры и даёт критикам, может, неделю на то, на что у него ушло почти два десятилетия, — вот это по-настоящему дико, дурной закидон, бросьте это гиблое дело.

→ Тессеры этой рецензии, привязанные к абзацам перевода, — «Тессеры критики».

Константы вселенной Пинчона

В мире Пинчона неизменным осталось и другое: здесь по-прежнему стоят дни чудес и диковин, словно «Дунсбери», написанный Дюком, а не Гарри Трюдо, и паранойя зашкаливает, потому что за тяжёлыми сценами, бэд-трипами и Кармическими Расчётами движутся смутные, незримые силы, истинные Властелины Вселенной, «неумолимые силы, что вечно кренились… навстречу ветру Времени, бесстрастные в погоне, почти всегда настигающие, безликие хищники… [которые] попросту упорствовали, с каменной, лишённой юмора серьёзностью, по ту сторону причин и следствий, отвергая любые попытки договориться или приспособиться, следуя сквозь омуты ночи, где ничто иное не двигалось, — обиды, забытые всеми, кроме одержимых роком, продолжая как единое тело отказываться от любого выкупа, кроме полной цены, которую они так ни разу и не назвали».

Вот с чем мы имеем дело, господа, и вот чему мистер Пинчон в былые дни противопоставлял энтропию — понимаемую как медленную, развратную, бесконечную вечеринку, как вечный отходняк, бесформенный и бессмысленный, а значит, не поддающийся ни форме, ни контролю: свобода — это хаос, говорил он нам, но разрушение — тоже хаос, вот вам и канат над пропастью, пройдите, если сумеете. И вот мы с вами в «Винляндии», энтропия по-прежнему струится, но появилось кое-что новое, некая смутная возможность искупления, мимолётные проблески счастья и благодати. Томас Пинчон, подобно девушке из песни Пола Саймона, что зовёт себя «Человек-батут», скачет прямиком в Страну Благодати.

Сюжет: 1984 год в округе Винляндия

Дело происходит в 1984-м, в округе Винляндия, что на севере Калифорнии. Даты в этой книге и впрямь имеют вес. Даже фильмы идут с указанием года: «Возвращение джедая (1983)», «Пятница, 13-е (1980)» («В тот год все были Джейсонами»), «Джиджет едет на Гавайи (1961)», «Годзилла, король монстров (1956)». Речь здесь о масскульте, а заодно и о культуре моллов, потому что это 1984-й, где рекой течёт дизайнерская сельтерская «от Alaia, Blass и Yves», торговые центры носят имена вроде «Нуар-центра» (отсылка к film noir), а тамошние завсегдатаи — клички вроде Че. И в этом 1984-м, какой Оруэллу и не снился, небеса кишат мародёрами, способными выдернуть человека из пассажирского авиалайнера прямо в воздухе, а исследовательскую лабораторию, принадлежащую «теневитому мировому конгломерату» под названием Chipco, могут втоптать в Тотальность, расплющить под гигантским, необъяснимым звериным следом размером эдак в 20 000. Этот 1984-й — ещё и год переизбрания Рональда Рейгана, а для всех недобитых хиппи, активистов шестидесятых, выживших и пострадавших это может означать, что грядёт «последний сбор».

Слушайте внимательно: Зойд Уилер, отец красавицы-подростка Прерии, чья мать, Френези Гейтс, сбежала с архи-злодеем Броком Вондом, федеральным прокурором и психопатом, получает от штата пособие по умственной неполноценности, для чего раз в год сигает сквозь витринное стекло. Роман начинается с такого вот прыжка, а затем рассыпается на мириады осколков-повествований (но в финале все куски, как в пущенной задом наперед плёнке, сами взлетают с пола и чудесным образом складываются воедино). Прерия одержима исчезнувшей матерью, да и все остальные в романе — тоже: и Зойд, и Брок Вонд, который был её любовником и превратил её из радикального кинодокументалиста, дитя семьи уоббли, занесённой в чёрные списки, в специалиста по тайным операциям ФБР, обратив её к собственной тёмной стороне. Сама же Френези тем временем скрылась из виду — её выкосила рейганомика, урезавшая бюджет ФБР, — так что в центре романа, вышедшего из-под пера мастера исчезновений, оказывается по большей части незримая женщина, о которой мы узнаём лишь глазами других.

Итак: Вонд, похоже, охотится на Прерию — возможно, чтобы использовать её против Френези, — и Зойд, ныряя в укрытие, отправляет в бега и её. Одиссея Прерии ведёт её всё ближе к Френези через группу под названием «Билли Барф и Блевотones», за которой она увязывается на мафиозную свадьбу; там она встречает старую подругу матери, ниндзяточку Дэррил Луизу (ДЛ) Частейн, которую босс мафии Ральф Уэйвоун в своё время обязал убрать Брока Вонда, применив в ходе полового акта Ниндзя-Касание-Смерти, известное также как Вибрирующая Ладонь, — жертва ничего не чувствует, а через год умирает у вас на глазах, пока вы обедаете с начальником полиции; но Вонд, большой мастак ускользать от смерти («Он просто Дорожный Бегун», — восхищённо замечает Уэйвоун), ухитряется послать вместо себя японского частного сыщика Такэси Фумимоту, который и получает Вибрирующую Ладонь по ошибке; и, словно Такэси мало этой беды, за ним ещё охотятся те самые зловещие силы, что подстроили вытаптывание в Чипко, которое он расследовал.

И так или иначе, через ДЛ и Такэси Прерия находит двери в прошлое своей матери — в компьютерных записях, в киноархивах, в памяти старых друзей Френези, — и мы добираемся до тёмного сердца этой истории, а именно до событий, разыгравшихся в шестидесятые в Колледже Серфинга округа Трасеро, который переименовал себя, по моде тех безбашенных дней, в Народную Республику Рок-н-Ролла. И мы слышим, вместе с Прерией, как её мать предала вождя этой маленькой революции, носившего восхитительное имя Уид Атман, и как он теперь, после смерти, всё ещё бродит по лесам северной Калифорнии танатоидом — представителем нежити, неспособным обрести покой. И в конце концов поиски Френези, которые ведёт Прерия, и охота Брока на Прерию и Френези (приводящая его вместе с огромным ударным отрядом в Винляндию) достигают кульминации — с вертолётами, танатоидами, семейными воссоединениями, а также старухой и стариком, которые умеют извлекать из тебя кости, оставляя всё остальное в живых. Картинка ясна.

«Меня зацепило»

Это либо хватает тебя, либо нет, наверное. Меня схватило. Я хохотал, и не раз, в голос, часто над абсурдно блестящим чутьём мистера Пинчона на имена (производитель микрочиповых музыкальных побрякушек назван «Токката и Фудзи», что, на мой взгляд, так же смешно, как немецкий городок в «Радуге тяготения» по имени Бад Карма) и над песенками, которыми он, к моей радости, по-прежнему усыпает свои тексты; вершины именно этого собрания — крунерский напев в духе Деси Арнаса «Es posible» и «трехнотный блюз» Билли Блевотина под названием «Я — коп», со словами, которые, увы, невозможно привести здесь в печати.

В «Винляндии» хватит пороха, чтобы истинный, сидящий на игле пинчономан мог обдолбаться всласть и надолго. Можно, скажем, поразмыслить о значении буквы V во всём творчестве мистера Пинчона. Его роман «V.» был, собственно, V-образным — два повествования сходились в одну точку, — а «Радуга тяготения» описывала траекторию полёта ракеты «Фау-2», смертоносную параболу, которую можно представить и как перевёрнутую V. И вот она снова, эта буква, — что бы это значило? — со всей этой похоронной образностью, с древними индейскими мифами о смерти. Уж не намекают ли нам, что Америка 1984 года — это, по сути, земля мёртвых, V-ландия, вселенная по ту сторону нуля? Можно было бы выдать ещё пару риффов на тему самых аллегоричных имён: Weed — марихуана, Atman — душа; и, глядите-ка, Френези оказывается анаграммой «free» и «sin» — двух сторон её натуры, светлой и тёмной, — точно так же, как герой «Радуги тяготения», Тирон Слотроп, при анаграмматическом разборе являл свою суть, превращаясь в «sloth or entropy»[1]. Да, всё ещё работает, старая добрая анаграмматика.

Что нового: большой политический роман

Но, пожалуй, самое любопытное в новом романе мистера Пинчона — это то, чем он от него отличается. Любопытна та готовность, с которой он напрямую обращается к политической эволюции Соединённых Штатов, к медленному (хотя и не окончательному) перемалыванию катком радикальной традиции, которая на много поколений и десятилетий старше, чем «власть цветов». Есть там поразительно красноречивый момент, когда любимое детище Брока Вонда, его школа подрывной деятельности, где леваков перевоспитывают и превращают в орудие государства, — закрывается, потому что в рейгановской Америке молодёжь и так мыслит в нужном ключе, перевоспитывать её незачем.

Вот что интересно: перед нами, на излёте Десятилетия Алчности, является редчайшая птица — большой политический роман о том, что Америка вытворяла с собой и со своими детьми все эти долгие годы. И по мере того, как Томас Пинчон переводит взгляд с кошмаров прошлого на кошмары настоящего, его прикосновение становится легче, смешнее, смертоноснее. А самое интересное — тот самый, уже упомянутый намек на искупление, потому что на сей раз энтропия — не единственный противовес власти; общность, как бы намекает автор, может стать другим, и личность, и семья. Это те самые ценности, которые эпоха Никсона-Рейгана украла у шестидесятых, извратила и нацелила обратно на Америку, превратив в орудие контроля. «Винляндия» пытается вернуть их себе, воскрешая в памяти, что они значили до того, как их закидали грязью, вспоминая красоту Френези Гейтс — до того, как она сломалась.

Томас Пинчон, однако, отнюдь не сентименталист, и равновесие между светом и тьмой выдержано в этом романе с истинным мастерством — так что до самых последних страниц мы остаёмся в неведении, что же одержит верх: рай хиппи или федеральное возмездие. А под занавес нам является образ столь ошеломляюще точной нравственной двусмысленности, что раскрыть его здесь было бы сущим преступлением.

Винланд: триумфальное возвращение домой

«Винляндия», мифический уголок северной Калифорнии от мистера Пинчона, — это, разумеется, ещё и «Винланд», страна, открытая викингом Лейфом Эрикссоном задолго до Колумба. Это «Винляндия Благая»; иными словами, этот безумный клочок Калифорнии олицетворяет собой всю Америку. И именно сюда, в Винляндию, один из величайших писателей Америки после долгих странствий по своим нехоженым тропам с триумфом вернулся домой.

→ Тессера: Питер Ковиелло в эссе «Роман и тайная полиция» называет эту рецензию Рушди «тёплой и благодарной» — единственным исключением в прохладном приёме романа.

Отрывок из романа: «В дюймах от края»

Рецензия сопровождалась отрывком из романа — путешествие Зойда на автобусе на север, через Золотые Ворота, сквозь край секвой. В нашем переводе:

Переезд через мост Золотые Ворота — это, по местной метафизике, переход, ощутимый даже для такого беспечного путника, как Зойд. Когда автобус, полный хиппи, едущих на север, впервые завидел его на закате, в миг, когда наползал туман, а башни и тросы возносились в бледно-золотые, нездешние клубы, то и дело слышалось «Ух ты» и «Красота», — хотя Зойду он казался красивым ровно настолько, насколько красиво огнестрельное оружие: из-за дурного сна, запертого внутри, в данном случае — из-за грубой простоты высоты и окончательности того, что неумолимо сметалось внизу в море. Они въехали в странное золотое удушье, видимость упала до половины корпуса машины, Прерия стояла на сиденье и глядела в окно. «Отсюда и дальше, Слик, — только деревья, рыба и туман», — шмыгая носом, хотел добавить он: пока твоя мама не вернется домой, — но не добавил. Она обернулась к нему с широкой улыбкой. «Туман!»

— Ага, туман!

Деревья. Зойд, должно быть, задремал. Он очнулся от ливня, хлеставшего сплошной стеной, от запаха секвой в дожде, проникавшего в открытые окна автобуса, от туннелей невероятно высоких прямых рыжих деревьев, чьих вершин не было видно, — они надвигались с обеих сторон. Прерия всё это время смотрела на них и очень тихим голосом разговаривала с каждым, кто проплывал мимо. Время от времени казалось, будто она отвечает на то, что слышит, и притом тоном на удивление будничным для младенца, словно для неё это было возвращением в мир, стоящий за тем миром, который она знала всегда. Буря хлестала по ночи, мёртвые деревья на медленных лесовозах вздымались в свете дальних фар, лохматые и блестящие; шоссе то и дело прерывали разлившиеся ручьи и небольшие оползни, из-за чего автобусу часто приходилось ползти в дюйме от края Целокупности. Соседи по ряду завязывали разговоры, появлялись и зажигались косяки, с верхних багажных полок снимали гитары, из бахромчатых сумок — губные гармошки, и вскоре начался концерт, длившийся всю ночь, — ретроспектива времён, через которые они, более или менее как поколение, прошли: пели рок-н-ролл, фолк, мотаун, пятидесятые старые хиты и, наконец, примерно за час до водянисто-зелёного рассвета, одна гитара и одна губная гармошка играли блюз.

Об авторе

Салман Рушди — автор «Сатанинских стихов» и других романов; на момент публикации рецензии (январь 1990) завершал новое произведение. Рецензия на «Винляндию» вышла в The New York Times Book Review 14 января 1990 года.